Проза.

Тереза достала диск с записью из отеля и долго смотрелась в его блестящую поверхность. Она выложит видео в интернет. Последствия непредсказуемы, но так или иначе Терез от этого будет только хуже. Она создаст ей проблемы. Покажет всем, что это не просто милая девочка, которая поет красивую песню. Сочиненную, кстати, кем-то другим.

Тереза вставила диск в дисковод компьютера и запустила его. Еще несколько щелчков мышкой, и вся жизнь Терез изменится раз и навсегда.

Вместо того чтобы продолжить, она вытащила диск и тщательно исцарапала его с помощью шариковой ручки, после чего выбросила в корзину для мусора. Затем взяла мобильник и стерла все фотографии с Терез. Зашла в свою электронную почту и удалила все письма от Терез. Час назад от нее пришло еще одно письмо, но его Тереза тоже удалила не читая.

Теперь она сидела, опершись локтями о стол, и терла виски, пытаясь удалить изображение Терез из головы. Это оказалось не так просто, потому что мысли снова и снова возвращались к предавшей ее подруге. Придется пока смириться с тем, что Терез стоит перед глазами. Со временем картинка обязательно поблекнет.

Но картинка не блекла. Вместо этого внутри Терезы с каждым днем разрасталось пространство, формой напоминающее Терез. В конце концов оно полностью заняло ее тело, которое опять стало пустым. Ощущение пустоты было Терезе не в новинку, ведь именно оно привело ее на больничную койку и заставило глотать таблетки.

Но если у той пустоты все же имелся свой рельеф, вкус и запах, то эта пустота отдавалась эхом, постоянно напоминая о Терез и причиняя боль. Терезе иногда казалось, что она состоит из боли и тоски и только они держат ее на ногах.

Она перебрала все доступные ей методы самоистязания. Сидя в их с Юханнесом старом убежище, Тереза резала себя осколками стекла, подобранного в лесу. Это принесло облегчение, но слишком кратковременное.

Затем она решила голодать, пряча и выбрасывая еду, пока родители не поймали ее с поличным. Тогда Тереза начала засовывать пальцы в рот после еды, чтобы ее вырвало. Легче не становилось, и она прекратила и это тоже.
 
И тут Терез закричала. Она издавала единственный пронзительный и чистый звук. Эффект был таким, будто зубные сверла запихали не в рот, а в уши. Девочки обхватили руками голову. Голос Терез поднялся на октаву, так что высокие частоты пробирали до костей. Сжавшись от испуга, девчонки ждали, когда это закончится.

Крик оборвался настолько внезапно, что последовавшая за ним тишина облегчения не принесла. Опустив руки, девочки взглянули на Терез и увидели, что она сидит за столом, а по щекам у нее текут слезы. Никто не решился подойти и утешить ее. Терез медленно поднялась из-за стола, выдвинула один из кухонных ящиков и среди лежавших там инструментов выбрала шило. Она воткнула его себе так глубоко в правое предплечье, что шило застряло и осталось торчать. Потом она вытащила его, и показалась кровь. Переложив шило в правую руку, она обхватила его ладонью, уже испачканной кровью. Терез вогнала шило себе в левое предплечье, показала девочкам, как оно торчит, а потом выдернула. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Лишь слезы продолжали катиться по щекам.

Вероятно, Терез повредила криком связки. Когда она заговорила, ее голос звучал настолько глубоко, что просто не мог принадлежать этому хрупкому телу.

— Вы не понимаете, — произнесла она. — Это не должно чувствоваться.

Отложив шило в сторону, она вышла из кухни.
 
— Все должны участвовать, — произнесла Терез, передавая лопату Малин.

Упав на колени, Миранда схватила одну садовую лопатку, а Сесилия взяла другую. Девочки, которым не хватило инструмента, набирали землю в ладони и высыпали в яму. Некоторые из них плакали.

Когда земля закончилась, до краев могилы еще оставалось сантиметров двадцать, потому что ящик не смог занять все пространство, которые до этого занимали камни и торф. Терез подошла к изголовью могилы и присела на корточки, уставившись вглубь темного прямоугольника.

— Линн умерла, — произнесла она. — Линн была маленькой девочкой. Хорошей и доброй. Теперь она мертва.

Всхлипывания становились все громче. Некоторые из девочек спрятали лицо в ладонях. По темно-фиолетовому небу плыло кроваво-красное облако. Медленно-медленно, будто оно хотело заставить само время замедлить свой бег. Громко закричала гагара, отчего все вздрогнули. Если у смерти есть свой особый звук, то именно такой. Если у смерти есть форма, то это черный зияющий прямоугольник. Могила Линн.

Девочки оцепенели, и никто даже не мог залезть в карман и достать мобильный, чтобы проверить, сколько времени уже прошло. Пять минут? Пятнадцать? Вдруг Терез наклонила голову и прислушалась.

— Пора, — скомандовала она.

Терезе тоже показалось, что она что-то услышала. Скорее не крик, а писк. Невозможно было понять, где источник звука и издается ли он человеком. Как бы то ни было, услышав от Терез команду, девочки взялись за лопаты и столпились вокруг могилы, чтобы как можно быстрей раскопать ее.

Земля еще покрывала крышку гроба, но Ронья с Анной Л. уже ухватились за веревки и потянули. Земля посыпалась с ящика, когда его поставили на край могилы и он немного покачнулся.

— Линн? — закричала Анна Л., ударив по торцу ящика ладонью.

Тишина. Терезе пришлось отогнать девочку в сторону, чтобы спокойно вынуть гвозди с помощью молотка.

— Линн, малышка Линн… — продолжала бормотать Анна Л. Когда гроб открыли, Линн лежала в том же положении, только ладони скрещенных на груди рук были сжаты в кулаки. На ее лице читался торжественный покой. Все стояли не шевелясь и не произнося ни звука, точно как Линн. И только Анна Л. скулила:

— Мы убили ее, что мы наделали, мы же убили ее, малышка Линн…

Терез подошла к гробу, погладила Линн по волосам, пробежалась кончиками пальцев по ее щеке и прошептала на ухо:

— Ты больше не мертвая. Можешь ожить.

Глаза Линн распахнулись, и кто-то из девочек громко вскрикнул. Время остановилось, пока Терез и Линн смотрели друг другу прямо в глаза. Затем Терез взяла ее за руку и помогла сесть. Линн осмотрелась вокруг широко раскрытыми глазами. Затем она поднялась на ноги и плавными движениями рук ощупала себя.

Снова раздался крик гагары, и Линн повернулась в ту сторону, откуда шел этот звук. Затем подняла взгляд вверх и посмотрела, как загорается первая звезда. Девочка так глубоко вздохнула, что казалось, ее вздох никогда не закончится.

— Как ты? — послышался чей-то голос.

Линн повернулась к девочкам, сжала и разжала кулаки, изучила кожу на ладонях. На ее лице царило то же спокойствие, что и тогда, когда она лежала мертвая.

— Пусто… Внутри совершенно пусто, — произнесла она.

— И тебе плохо от этого? — спросила Тереза. Линн нахмурила брови, будто не поняла вопроса.

— Внутри пустота, — повторила она. — Это ни плохо, ни хорошо. Это никак.
 
Прошло еще какое-то неизмеряемое количество времени. Она дышала неглубоко и спокойно. Тихий звук. Что-то движется. Сначала ей показалось, это насекомое или червяк, случайно угодивший к ней в гроб. Тереза попыталась определить источник звука. Она ощупала руками стенки ящика. Немые, шершавые стенки.

Снова звук! Движение!

Тесное пространство ящика позволило ей с трудом повернуться на бок. Теперь ее плечо упиралось в крышку гроба, и Тереза лежала спиной к той стенке, из-за которой, как ей казалось, раздавался этот звук. Она зажала уши руками. Все равно слышно. Что-то пробирается сквозь землю. Копает. Оно все ближе и ближе.

Сердце забилось быстрей, и она больше не могла контролировать дыхание. Оно стало быстрым и прерывистым. А нечто, протиснувшееся к ней через землю, ползло теперь вдоль одной из стенок ящика. Она слышала, что оно там, чувствовала его каждой клеточкой тела.

Ей стало жарко. Капли пота выступили у нее на лбу. В воздухе не хватало необходимого ей элемента. Тереза дернулась, будто ее ударило током, дернулась еще раз и поняла, что на нее надвигается паника. Со всех сторон земля, здесь темно и нечем дышать, что-то пытается достать ее сквозь землю, вот-вот оно проникнет к ней в ящик. Она закричит. Она еще не дошла до нужной точки, но все равно сейчас закричит.

Она наполнила легкие остатками кислорода, и одновременно в нее проникло то, другое, вползло у нее за спиной и легло рядом, повторяя контуры ее тела.

«Урд».

Девочка выдохнула, так и не закричав. Она погрузилась в мягкие объятия всепрощающей темноты, больше не пугающей ее. Теперь Урд вместе с нею. Лежит рядом. Они с ней единое целое. Урд не станет кричать.

«Тереза?»

Ее больше нет. И никогда не было.

Из темноты проступили картинки ее жизни.

Она увидела, как ее закапывают в землю, но гроб пуст. Увидела свой компьютер, как она сидит возле него, клавиши нажимаются сами собой, будто это механическое пианино. На стуле никто не сидит. Удар молотка, кровь брызнула на цементный пол, рвота на другом цементном полу, но ее самой нет.

Картинки менялись с возрастающей скоростью. Вот Терез — сидит в метро и разговаривает с кем-то, кого нет. Йёран машет вслед поезду без пассажиров. Велосипед сам по себе катится по тропинке. Юханнес играет в компьютерную игру сам с собой. Его целует невидимый призрак. Сухая листва кружится на земляном полу пещеры, где никто никогда не был. Одежда, которая ни на кого не надета, падает в кучу, потому что носивший ее человек исчез.

На последней картинке желтая бусина. Детские пальчики держат маленькую желтую бусину. «Если бы меня не было, то эту бусину бы никто не держал». Желтая бусина висит в полуметре от столешницы, затем держащие ее пальцы исчезают, и она падает, ударяясь о стол и отскакивая от него несколько раз, а потом замирает без движения.

Осталась лишь эта желтая точка. Нет. Осталась лишь эта желтая точка и глаза, которые смотрят на нее. Затем исчезли глаза, а вместе с ними и бусина, и все сделалось белым. Белоснежным. Выжигающе фосфорно-белым. Белизна ослепляла и причиняла такую боль, что стала криком, от которого заложило уши.

........
Тело тут же отозвалось, хотя голова не вспомнила. Откуда она знает это слово, где его слышала? Тереза подошла к компьютеру, чтобы посмотреть в Википедии.

Урд — в германо-скандинавской мифологии одна из трех норн — волшебниц, наделенных чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов. «Урд» значит «прошлое» или «судьба».

«Имена всех персонажей вымышлены. Мое имя — Урд».
 
Той ночью Терезе снились волки.
Сначала ей приснилось, что она — младенец. Беззащитное крошечное существо, оказавшееся в лесу. Из темноты, пробираясь меж ветками елей, к ней крадутся бледные светящиеся глаза. Лапы бесшумно ступают по ковру из иголок. Круг смыкается вокруг нее. Она хочет убежать, но не может — ведь она еще не научилась ходить.
И вот она уже в волчьей норе, и шершавые языки без устали лижут ее кожу. Когда они задевают ее живот, она кричит от боли. Слой за слоем с нее снимают кожу, причиняя невыносимые мучения. Вдруг из-под кожи проступает шерсть. Боль утихает, и волки исчезают.
Пятнышко лунного света попало в нору, и она видит себя со стороны: маленький комочек на голой земле, влажный от слюны волков и дрожащий от холода, ведь шерсть еще недостаточно густа, чтобы согревать.
Картинка меняется, теперь она — всевидящая луна, которая наблюдает за бегущим по лесу волком. Это жалкое существо, еще не до конца обратившееся в волка, шерсть растет клочьями, и существо вздрагивает от каждого шороха. Имея всего лишь одну пару глаз, она парит в небесах и взирает сверху на землю и в то же время крадется по лесу, озираясь вокруг.
Следующая сцена: вероятно, намного позже, потому что все вокруг покрыто снегом. Она мчится по лесу, и каждый прыжок доставляет ей радость. Мышцы наполнены силой. Опустив взгляд, она видит, что передние лапы покрыты густой ровной шерстью. Она идет по следу раненого зверя, ориентируясь по каплям крови, то и дело попадающимся на снегу.
Вот она взбегает на пригорок, и снег кружится вокруг ее лап. Поднявшись на самый верх, она останавливается как вкопанная и тяжело дышит, высунув язык. Ее дыхание паром висит в холодном воздухе. Прямо перед ней стая, собравшаяся вокруг убитого оленя, чьи копыта еще подергиваются, хотя его самого уже не видно под массой серой шерсти.
Вожак стаи оборачивается к ней. Олень замер и устремил остекленевший взор в небо. Теперь вся стая смотрит на нее, и тогда она показывает, что готова подчиниться. Ложится на спину, обнажив шею, машет лапами и превращается в волчонка — низшая ступень в иерархии стаи.
Они приближаются к ней, а она подвывает, притворившись волчонком и показывая свою беззащитность, но пока точно не знает, примут они ее к себе или разорвут на части.

— Терез, когда ты видишь сны, о чем они?
— Я не умею видеть сны.
— Разве тебе ничего не снится?
— Нет, а как это?
Тереза лежала на матрасе у постели Терез и разглядывала клоки пыли на полу, подрагивающие при каждом ее выдохе. Она перевернулась на спину. Футболка, которую ей пришлось взять у подруги, была ей настолько мала, что едва закрывала живот и даже не доходила до царапины. Девочка потрогала начинающую образовываться корку — больно. Тогда она снова дотронулась до нее. Если бы не царапина, она еще могла бы сбежать, убедить себя, что ничего не было.
Но царапина на месте. Она осталась от удара ножом, которым обычно вскрывают коробки. Ее ударил человек, который работал в магазине, где вскрывают коробки. Человек, который лежит в луже крови, забитый насмерть. Ею, Терезой. Она снова погладила царапину и попыталась примерить реальность к тому, что сделала. Она убила человека, и теперь это навсегда с нею. Поэтому нужно принять реальность, иначе все было напрасно.
— Что нужно делать, чтобы видеть сны? — спросила Терез.
— Ничего. Это само собой получается. Вряд ли этому можно научиться.
— Объясни, как это происходит.
— Ты спишь, и в голове появляются картинки. Ты не можешь ими управлять, они сами приходят. Сегодня ночью мне приснилось, что я — волк.
— Так не бывает.
— Во сне что угодно бывает, — возразила Тереза и оперлась на локоть, чтобы лучше видеть подругу. — Терез, а ты фантазируешь когда-нибудь? Ну то есть придумываешь разные картинки в голове или действия?
— Не понимаю.
— Ну да, так я и думала, — проговорила Тереза и выдохнула с силой, отчего клубки пыли залетели под кровать. — То, что мы с тобой сделали. Там, в магазине. Ты думаешь об этом?
— Нет, это уже прошло, и теперь ты снова довольная.
Тереза улеглась поудобней, насколько у нее это получилось в слишком тесной одежде Терез. Ее окровавленные свитер и джинсы валялись среди мусора, завернутые в двойные пластиковые пакеты.
Довольна? Нет, она не назвала бы себя довольной. Она кажется себе чужой, она все еще не пришла в себя после содеянного. Но она жива. Она чувствует, что жива. Возможно, с точки зрения Терез, это и называется быть довольным.
Тереза сжимала и разжимала ладони. Под одним из мизинцев притаилась капелька крови. Она сунула палец в рот и долго облизывала ладонь, пока от пятнышка не осталось и следа. Руки казались ей теперь гораздо сильней. Эти руки способны на многое. Ужасные руки. Ее собственные руки.
Сейчас начало двенадцатого, а в половине третьего она сядет в поезд и отправится домой. Любое нормальное действие, например показать билет, представляется ей теперь совершенно абсурдным. Тереза ощущала такую легкость в теле, что ей казалось, она может подняться в вышину не хуже воздушного шара, но тяжелые руки удерживали ее на земле.
 
Чем старше я становлюсь, тем больше склоняюсь к мнению, что зло — это зло, независимо от диагноза злодея. Все мы в той или иной степени предрасположены к преступлению, и предрасположенность эта с нас вины не снимает. Мы ведь, силы небесные, все до единого больны и страдаем нарушениями личности. И именно наши поступки определяют, насколько мы больны. Вот говорят: «равноправие», но ведь это бессмыслица, потому что все мы разные. Мы не равны друг другу. Когда на корабле начиналась эпидемия чумы, всех, кто кашлял, немедленно бросали за борт. Потому что справедливость — палка о двух концах, как в философском, так и в правовом смысле. Все, что у нас есть, — более или менее удачная история болезни, друзья мои.
 
Расстройство психики вовсе не равнозначно глупости. Люди с подобного рода расстройством обладают не меньшей, а порой даже большей ловкостью в достижении своей цели, нежели мы, здоровые. Что их отличает от нас, так это сами цели.
 
Тереза смотрела на старых друзей, и внутри ее родилась мысль: «Они такие красивые. Они мне очень нравятся». Это было одновременно и правдой, и неправдой. Терезе приходилось повторять про себя эти слова, будто убеждая себя в чувстве, которого она на самом деле не ощущала.
С Микке было гораздо проще.
Как-то раз, когда Тереза прогуливалась по двору школы на перемене, она заприметила Микке, курящего в углу у подсобки со спортивным инвентарем. Тереза подошла к однокласснику, взяла предложенную им сигарету, затянулась и даже смогла удержаться от того, чтобы не раскашляться.
— Как дела? Ты теперь официально псих, да? — спросил Микке.
— Не знаю. Наверное, да. Таблетки-то я принимаю.
— У меня мать тоже таблетки жрет. Да не по одной. Если забудет, съезжает с катушек.
— Как это?
— Ну, один раз она… начала орать, что в духовке прячется свинья.
— Живая?
— Нет, запеченная. Но она якобы ожила и сейчас выпрыгнет, чтобы укусить ее. Но у тебя пока такого нет, верно? — предположил Микке, взглянув на Терезу.
— Не знаю. Пока нет, но если я постараюсь…
Микке рассмеялся, и Тереза почувствовала себя… нет, не довольной, но спокойной. Микке ничего не требовал от нее. Даже Юханнес с Агнес были в этом плане для нее угрозой. Они ждали от Терезы определенного поведения, а Микке, наоборот, казалось, был гораздо более расположен к ней теперь, когда она считалась психом. И то ладно.
 
Ибо вообще нет для моряка ничего оскорбительнее, чем когда на собственном борту сухопутная крыса пытается учить его жизни, даже если это ученая крыса с докторской степенью и благими намерениями.
 
– Поживешь подольше – тогда поймешь, что это тоже счастье: способность страдать в разлуке с любимой женой.

– Вот когда страдаешь без разлуки, и с нелюбимой – это хуже, мужик!..
 
Когда родители какое-то время назад забрали у нее из комнаты все острые предметы, Тереза посчитала эту меру излишней, потому что никогда не думала о самоубийстве. Но сейчас все ее мысли крутились вокруг того, как лишить себя жизни. Девочка задумалась, хватит ли ей смелости заточить карандаш, зажать его в кулаке, опершись локтем о стол, и удариться головой так, чтобы острие проникло в глаз и дальше в мозг.

Нет, звучало все это ужасно, да и не факт, что получится. Но умереть она хотела однозначно. Воспоминания о вчерашнем вечере были отрывочными и несвязными, но самое главное она помнила прекрасно. Вот почему ей хотелось набить рот землей, закопать себя поглубже.

Баночка с антидепрессантами стояла на тумбочке рядом с кроватью. Тереза знала, что от передозировки с ней ничего не будет, иначе бы ей не разрешили держать таблетки рядом с собой. По привычке она протянула руку, чтобы взять утреннюю таблетку, но потом передумала.

Если она перестанет принимать лекарство, может, свихнется по-настоящему? И ее упекут в психушку. Хорошая альтернатива, ведь, по сути, жизнь в больнице ничем от смерти не отличается. Только землей рот не засыплешь, но можно будет чуть-чуть земли съесть.

Вот с какими мыслями проводила Тереза утро субботы. Снова выйдя в туалет, девочка увидела Марию, которая сидела в кресле рядом с лестницей и вязала. Мать никогда обычно там не сидела. Значит, стережет ее.

— Привет, — сказала Тереза.

— Привет. Таблетку приняла?

— Мм.

Запершись в туалете, Тереза решила окончательно: она бросит принимать лекарство и проверит, сойдет ли с ума. Она даст себе ровно месяц. Если не получится, придется придумать какой-нибудь не самый страшный способ покончить с собой. Но Тереза надеялась, что рассудок покинет ее, а она и не заметит.
 
Мне сложно попрощаться с тобой. Ты ведь моя слабость. Когда Безупречные юны, господа узнают их страхи. Один мальчик боится собак, один ненавидит высоту, один боится океана. Они заставляют мальчика спать с собаками или забираться на скалу. Бросают его в воду. Научится плавать — хорошо, утонет — хорошо. В любом случае — сильный Безупречный. Но у меня не было страхов. Я был не самым большим, не самым сильным, но самым храбрым. Всегда. Пока не встретил Миссандею с острова Наат. Теперь у меня есть страх.
 
Если юккури слишком сильно проголодалось/возбудилось то оно съест/изнасилует ближашее юккури в радиусе досягаемости. Тут же об этом забудет и обвинит во всем ближайшее живое существо. Вторгнувшись в ваш дом, дикие юккури начинают самым наглым образом заявлять, что это их дом, требовать еду и выгонять вас, потому что они, видите ли «cannot take it easy» («take it easy!»— оригинальная дежурная всех юккури). Переубедить их можно только посредством физического воздействия. Главная цель жизни всех юккури— ゆっくりしていってね !! («to take it easy»). «You can take it easy»— лучшая похвала от юккури, а «You cannot take it easy»— сильнейшее оскорбление. Завоевать доверие/приманить юккури можно, предложив ему порасслабляться. Прожившее несколько лет юккури обретает несколько саркастический характер. Если сказать ему, что ты его убьёшь, оно только усмехнется «Ой-ой, надо же, напугал».
 
Чем опасны эгрегоры? Всем. Эгрегор работает только на себя и для себя, ему плевать что будет с членами стада. Эгрегоры распространяют стереотипы и шаблоны поведения, они стремятся сделать всех одинаковыми, зачесать всех под одну гребёнку, а ведь люди всё рождаются уникальными за счёт уникальных свойств духа каждого. Находясь под властью эгрегоров люди шаблонируются, становятся тем самым быдлом, серым большинством о котором так много написано. Эгрегор формирует с человеком своеобразную петлю захвата, от человека к эгрегору идёт энергия, а от эгрегора к человеку инфа о том как не выпасть из стада, быть "таким как все остальные". Эгрегоры держат людей в стаде в первую очередь с помощью страха, в стаде поэтому культивируются такие лозунги как "жить без общества нельзя", "только вместе мы победим", "надо держаться вместе", "будь с нами" и так далее, ещё если тебе говорят делай что-то потому что "так делают все", "так надо", "это правильно", будь уверен с тобой разговаривает не человек, а марионетка эгрегора, нетрудно догадаться что в нашем обществе таких марионеток 95% и называются они идиоты, быдло. Вспомните всем известное ЧСВ - Чувство Собственной Важности, бывает не только чувство собственной важности, но и чувство важности ситуации, если для вас что-то важно (даже вы сами) то эгрегоры поспешат к вам с услугами по присоединению к стаду людей для которых это тоже важно, так образуются стада автомобилистов, программистов, футболистов, солдат, филателистов, гопников, ментов, государств, фан-клубы звёзд и так далее, любое человеческое общество это стадо управляемое эгрегором. Шаблонируясь под воздействием эгрегора человек отказывается быть уникальным, теряет личность, харизму, привлекательность, здоровье, стареет и умирает. Когда у человека заканчивается энергия на корм эгрегору из-за потери здоровья его просто выбрасывают на улицу и он становится никому не нужен. Каждый эгрегор характеризуется определённой частотой энергии, которую он излучает, чтобы избавиться от эгрегора надо просто отказаться от его услуг по синхронизации со стадом и уйти с его частоты на свою уникальную, которая зависит от характеристик духа каждого человека. После этого эгрегор больше вас не достанет. Как проверить, висят ли на вас эгрегоры? Есть простой самотест. Если вас можно чем-то обидеть значит висят, видите как сильно заражено общество этим злом? А что, 95% же. И вот ещё что, обнаружить эгрегор можно вот как, вам наплевать на мнение каждого человека в отдельности думающего о вас что-то, но не наплевать на всех сразу, вот это "все сразу" и есть эгрегор общества который вас стремится контролировать. Говоря проще надо просто положить болт на общество и быть самим собой, но эта фраза уже настолько замылена (этими же эгрегорами) что просто так уже её никто не слушает, приходится писать целые статьи на тему "не будь как все, думай своей головой", прописная истина которую толдычат с детского сада, но всем пох..й.
 
Бывает. Достали его все. Уйдёт в лес, а там то лисы, то барсуки, то охотники на всю эту живность и обязательно припрутся в храм про смысл жизни спрашивать. А он был не про смысл жизни, он просто так был - смотрел в окно на восход. Да, у него было окно! Смотреть на восход! На закат можно было смотреть через дверь. Так вот. Все его достали, он ушёл в горы. И там тоже смотрел в окно на восход. Но его достали и там.
 
Когда я устаю от человека, с которым говорю, или мне неинтересно, или противно его слушать, но я не хочу его обидеть, я часто, не меняя выражения заинтересованного лица, начинаю представлять, что у меня есть огромный лисий хвост. И я бью им в разные стороны, грациозно покачиваю им или даже задираю его трубой. И так как-то легче переносить чужое тоскливое бормотание и свою собственную лживость в том числе.
 
Грендели могут за считанные мгновения превратиться вот в такое чудовище. Неизвестно точно, как у них это выходит. Может, это дается их клану от природы, а может, в этом виноваты магические татуировки, которые шаман наносит на детенышей людоедов при рождении. Обычно они не видны, но стоит людоеду принять форму чудовища, рисунки проявляются на их телах. Как бы там ни было, в таком виде людоед обладает силой десятков людей и выносливостью каменной глыбы. Долго, правда, в этом состоянии они пребывать не могут. Слишком много силы приходится тратить. Говорят, что тот из людоедов, кто пробудет чудовищем слишком долго, потеряет человеческий облик и навсегда останется диким зверем. Другие кланы умели превращаться в разных животных. Но Таня так не умеет.
 
Да, а насчет отрицания животного в себе, вы 99% себя отрицаете. Ваша плоть и кровь, это все и есть животное. Человеческого в вас - только кусочек сознания, который за речь и мышление. Не интеллект. Интеллект есть даже у ворон, коров, свиней, собак. И сочувствие, и любовь, и самопожертвование. Все есть у животных, кроме пустой болтовни.
 
Я поражён, сколько людей верят в секреты. Они считают, что пока все втайне, правда волшебным образом остается скрытой. Это похоже на собаку, которая закрывает лапами голову, думая, что из-за того, что она не видит нас, мы также не увидим ее.
Я мог бы еще продолжать рассказ на сотни страниц с историями о том, как мужья, которые верили в секреты, попадались. Это были крупные бизнесмены с сотнями миллионов долларов, профессиональные спортивные деятели, духовные лидеры огромных служений, политики, врачи, юристы – всех не перечислишь. Люди на вершине своей карьерной лестницы, которые верили, что можно удержать что-то в секрете.

Я научил своих детей верить в то, что всё, что они будут делать втайне, а также всякая ложь выйдет наружу, и они будут уличены. Вера в то, что вас сто процентов поймают — это самый лучший и здоровый способ жить
 
Я живу на них уже год. Иногда забываю их принимать и получаются перерывы в месяц, полтора. Не больше.
Я точно знаю, что мне придётся пить антидепрессанты пожизненно. Ибо без них случается ад.
Ад не в смысле желания самовыпилиться. Не в тоске или в отвращении к жизни. А в лавине физических болячек. Начинает болеть сердце, кружиться голова, портится сон. Я дышу и не могу надышаться, мне постоянно не хватает воздуха. Я начинаю нуждаться в присутствии рядом хоть кого-то, кто спасёт меня, когда мне станет плохо. А мне станет плохо. Эта уверенность растёт во мне прямо пропорционально времени без антидепрессантов
 
Сверху